<<< вернуться в раздел Мистификация и виртуалистика

Георгий Надеждинский

«Обычно мы поворачиваемся спиной к солнцу, чтобы лучше видеть то, что оно освещает, -- почти как подсолнухи, только наоборот.»
Эту замысловатую фразу услышал я в курилке Дальневосточного университета без малого четверть века тому (тогда в ВУЗах существовали ещё эти самые курилки, обычно где-то под лестницей, -- своеобразное студенческое вече).
Автором сей многомудрой сентенции оказался -- так и хочется сказать -- отрок (а вовсе не «юноша»), коротко остриженный, довольно высокий и худой и от того, как и должно быть, нескладный, в больших круглых очках, весьма похожий на «вытянутого» Знайку. Схожесть со Знайкой косвенно усугублялась ещё и тем, что среди немногочисленной публики преобладали разноцветные Ромашки, Мушки и Кнопочки, окутанные, однако, нещадным сигаретным дымом. «Преобладали» они здесь по той простой причине, что обычно на первом курсе филологического факультета на пятьдесят-семьдесят студентов приходилось всего пять-шесть особей сильного пола (на старших курсах -- и того меньше).
Среди «сильных мира сего» был и наш Знайка, представлявшийся при знакомстве несколько театрально (хотя и «на полном серьёзе»): «Гарик Надеждинский, поэт».
На самом деле его звали Георгий Иванов. «С ударением на "а"», -- подчеркивал он, весьма гордясь тезоименитством с одним из мэтров «серебряного века», о котором мы тогда почти ничего не знали, и Гарик-Знайка, только что проштудировавший самиздатовскую машинопись «Петербургских зим», неустанно просвещал всех и каждого, «пойманного за пуговицу», не преминув помянуть, что родился он, Гарик, ровно в год смерти Георгия Иванова, следовательно…
-- Следовательно, умрешь ты вовсе не от скромности, -- встрял я неожиданно для себя.
«И молчание повисло, как топор», -- констатировал потом Гарик.
-- Почему -- как топор?
«Уж очень накурено было».
В этом -- весь стиль его мышления: сопряжение понятий, как сказали бы древние греки, на первый взгляд слишком далеко отстоящих.
Претенциозность его была наивна и бескорыстна. Надеждинским он сделал себя вовсе не от «надежды подающего», а оттого, что: то ли родился, то ли босоногое детство свое провел в селе с названием Вольно-Надеждинское -- в полусотне километров от Владивостока. Получалось и поэтически звучно, и, если разобраться, не слишком притязательно. Ну и -- как-то ведь надо было дистанцироваться от знаменитого (хотя и полузапретного тогда) эмигрантского мэтра.
Стихи же он читал вовсе даже не театрально, с какой-то проникновенной обыденностью, так, что слушателей они «брали за живое», несмотря на то, что логика и смысл в них были, мягко говоря, трудно уловимы.
Непонятное либо отталкивает, либо привлекает -- середины нет. И Гарик, понимая это, любил -- как бы в оправдание -- повторять: «Кажется, Мюссе, разумея поэтику Малларме (а, может быть Рембо, имея ввиду алогичность его «Озарений» и «Сезона в аду»), сказал, что поэзию его нельзя растолковать и понять досконально, нужно уметь быть благодарным, что существует некто, записавший такое».
Здесь он, по всей видимости, имел в виду отчасти и свою персону, запанибрата обращаясь к знаменитым галлам (хотя французского он, явно, не знал, зато знал, например, не менее пяти переводов «Пьяного корабля» -- наизусть:

Ну а если Европа, то пусть она будет
как озябшая лужа -- грязна и мелка,
Пусть на корточках грустный мальчишка закружит
свой бумажный кораблик с крылом мотылька…)

Об Ахматовой, к примеру, он поминал, как о доброй знакомой -- только по имени-отчеству, а Цветаеву называл просто Мариной…
Оба мы проучились в университете всего лишь год: я бросил учебу «по семейным обстоятельствам» (а вовсе не из «нелюбови к латыни»): родилась дочка, нужно было копейку зарабатывать; его же исключили «за болтовню»: на факультете стала крылатой его строчка «А мы сыграем дохлый маршик на трубе, дабы сполна потрафить праху КГБ-е!» (Деканом факультета тогда был некий Ф., ныне один из лидеров думской фракции ЛДПР.)
К счастью для Гарика, в армию его «не загребли», и вовсе не потому, что -- очкарик. На медкомиссии он столь красноречиво растолковал психиатру «Зеркало» Андрея Тарковского, что тому (т.е. психиатру, а не Тарковскому) ничего не оставалось, как препроводить его в психушку «на Шепеткова» с рекомендацией выдать новобранцу «белый билет» с диагнозом «шизофрения».
В общем-то ничего тут удивительного нет. И не только потому, что «времена были советские». Обыденное сознание во все времена (и в любом государстве) стремится оградить себя от «непонятного» (читай: враждебного): срабатывает элементарный закон самосохранения. Обыденное сознание сохраняет целостность только в сфере выживания; всё, что за пределами этой сферы -- таит для него опасность расщепления.
Красочной иллюстрацией сего посыла могли бы служить слова известного философа Карена Свасьяна, знакомого нынешним студиозусам по монографиям о Гете, Гегеле, Ницше. Так вот, Свасьян пишет: «Никогда не забуду потрясенного лица одного моего соотечественника, преподававшего философию в престижном американском университете. Он рассказал мне, как во время лекции, посвященной анализу гегелевской "Феноменологии духа", его прервали студенты, требуя ответить на вопрос: какой прок во всём этом?
-- Ну и как же вы?
-- Ректор обратился к двум известным психиатрам с официальным запросом дать заключение по "Феноменологии духа". Диагноз гласил: "уже по прочтении нескольких страниц не остается никаких сомнений в том, что человек, написавший это, был шизофреник". Так что, вторя Александру Андреичу Чацкому, можно спросить: "А судьи кто?"»
В 1976 году наши пути разошлись: Гарик уехал в Москву, затем -- в Ленинград, учился (опять же по году) в тамошних университетах. Когда я, в 1978 году поступив в Литературный институт, попытался «наладить связь», оказалось, что Гарик «канул в вечность». По одним слухам выходило, что его уже и на свете нет; по другим (более поздним), что он каким-то образом обосновался в Америке и давно забыл, что на заре его туманной юности существовал некто «Гарик Надеждинский, поэт».
Как бы то ни было -- у меня сохранилось с полсотни его стихотворений, переданных мне его питерскими знакомыми, в большинстве своем отмеченных 1976-1978 годами и которые я беру на себя смелость предоставить «на суд читателя».
Эпиграфом к предлагаемой стихотворной подборке можно было бы взять лермонтовские строки, отчасти «оправдывающие» некоторую «непонятность» и «странность» стихов Георгия Надеждинского:

Есть речи: значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.

Октябрь 1999 г.

Юрий Кабанков,
член Союза писателей России,
член Русского ПЕН-центра Всемирной Ассоциации писателей,
старший преподаватель факультета философии и теологии ДВГУ

- - - - - - - - - - -

Благодаря журналу, молодые поэты и писатели выходят к широкому читателю, становятся известными. В прошлом году без таких дебютов не обходился ни один номер «Дальнего Востока». Наверное, для многих настоящим открытием стали стихи Георгия Надеждинского.

Их представил читателю писатель, старший преподаватель кафедры теологии и религиоведения Института истории и философии ДВГУ Юрий Кабанков. «На самом деле его звали Георгий Иванов, - рассказывает он. – «С ударением на а». – подчёркивал он, весьма гордясь тезоимениством с одним из мэтров Серебряного века, о котором мы тогда почти ничего не знали, и Гарик, только что проштудировавший самиздатовскую машинопись «Петербургских зим», неустанно просвещал всех и каждого, «пойманного за пуговицу», не преминув помянуть, что родился он, Гарик, ровно в год смерти Георгия Иванова, следовательно…
- Следовательно, умрёшь ты вовсе не от скромности, - встрял я неожиданно для себя.
«И молчание повисло, как топор», - констатировал потом Гарик.
- Почему – как топор?
- Уж очень накурено было.
В этом - весь стиль его мышления: сопряжение понятий, как сказали бы древние греки, на первый взгляд слишком далеко отстоявших».

Это было в начале 70-х годов прошлого века, в 1976 году Георгий уехал из Владивостока, следы его затерялись, но Юрий Кабанков сохранил с полсотни его стихотворений, которые наконец-то опубликованы.

Вообще, Юрий Кабанков известен своими мистификациями, Например, даже искушенные книголюбы не сразу разобрались, что тексты некоего древнерусского сочинителя, приведенные в его повествовании «Исход», - это эдакая интеллектуально-литературная игра. Но почему-то хочется верить, что Георгий Надеждинский вполне реальная личность.

© Copyright: Николай Семченко , 2005